ОМОН как диагноз

Что происходит в голове у полицейских-ветеранов боевых действий, работающих на гражданских митингах? К предстоящему 6 мая новому масштабному митингу-шествию в Москве готовились не только организаторы и граждане. Любой митинг в первую очередь ложится на полицию – это им придется обеспечивать общественный порядок и безопасность граждан, пресекать провокации, беспорядки, стычки и другие нарушения закона.

Со времен «Маршей несогласных», перешедших в «Стратегию 31», действия полиции обсуждаются более чем пристально. Притом забывая - полиция выполняет приказы тех, кому подчиняется.

Одним из мнений бытует, мол, приказы можно выполнять по-разному и многие, в том числе и журналисты, которых, по данным Союза Журналистов России и Фонда защиты гласности только на митинге 7 декабря прошлого года, в самом начале протестных акций в столице, на Триумфальной площади было задержано около 20 человек, заявляют о чрезмерной жестокости правоохранительных органов при задержаниях и доставке задержанных в райотделы. Больше всего нареканий вызывает работа ОМОН

Музыка для просмотра (ОБЛАКО) - включаем PLAY и читаем статью.


Зачастую причиной такого жесткого поведения бойцов граждане связывают с тем, что омоновцы больше остальных подразделений правоохранителей выполняют задачи в горячих точкахпривыкая «работать по-боевому». Вернувшись же обратно домойбойцы применяют навыкиполученные на войне в обычной повседневной работе.

Захват террористов и задержание граждан на митингах это разные вещиНо виноваты ли во всем только сами омоновцы, или же они просто применяют те знания и умениякоторым их научили или им пришлось научиться на войне?

В каком состоянии они возвращаются оттуда и что необходимо, а главное – что делается для того, чтобы бойцы не «включали боевой режим» уже здесь, на мирных гражданских митингах?

Голова в кустах

С омоновским прапорщиком Сашей на посты ГАИ в усиление боялись ходить даже его коллеги, по возможности находили причины, чтобы поменяться или просто отказывались.

У Саши было больше десятка служебных командировок в Чечню, начиная с первой войны, когда в его отряде погибло пятероподорвались на мине МОН 200, закрепленной на дереве.

Когда с ним стали происходить серьезные перемены в поведенииникто не знает, иногда его жестокость работы с задержанными и просто с гражданами казалась невольно зашедшей слишком далеко «шуткой».

Однажды водитель фуры с арбузами, ехавший с Узбекистана в Москву, отказался платить на посту ГАИ «сверх положенного». Это такая не прописная нормаарбузы едут или по липовым бумагам или вообще без оныхзначит, на каждом посту всего маршрута надо платить. В зависимости от объема фуры и самого товараопределенную сумму. Арбузыдешевле, винограддороже.

«Командыра! Нету больше денег – все отняли уже до вас! Хоть сдавай в отдел – нас уже сдавали – нет денег» - уперся водитель дряхлого «камбоджийского» вида КАМАЗа.

Омон к инспекторам ставили на посты ДПС по усилению, в рамках вечного «Вихря-антитеррора». Чаще всего омоновцев присылали на пост на прикрытие к гаишникам вдвоем. Саша увидел в машине «несговорчивого узбека» пацана лет 13 – сына водителя. Взял его, затащил в клетку для задержанных и подвесил в наручниках за трубу над головой. Парень доставал до земли, возможно, только ногтями больших пальцев. Пацан терпел около минуты. Стал стонать. Но сквозь зубы.

Омоновец потребовал, чтобы тот «орал громче». Парень не понимал, что происходит и продолжал выть сквозь зубы.

Саша закрыл дверь в комнату, замахнулся прикладом автомата 9А91: «Ори!». Парень терпел. Удар прикладом в «мягкое место» и парень от страха заорал. В дверь затарабанил его отец.

Саша открыл дверь и взял у него деньги. Фуру отпустили.

Через некоторое время, стоя на другом посту ГАИ, более удаленном от начальства, Саша хорошо «принял на грудь» и избил около десятка вьетнамцев, ехавших в остановленном гаишниками автобусе - те не хотели платить. Русский водитель автобуса кричал гаишникам, что там людей избивают, гаишники знали, кто этим занимается, но особо ничего сделать не моглипопробуй, сделай.

Даже если и получится, грубо говоря, сдать куда положено разбушевавшегося омоновца, отношения между ведомствами, и без того не теплые, могут перейти уже в более горячую, но не дружественную атмосферу. С омоновцами еще стоять на постах и как после «сдачи» своего коллеги они будут относиться к гаишникамдогадаться не сложно. К тому же никто не знал, до чего все может зайти.

Сашу, особенно «не в себе», боялись и свои. История с вьетнамцами, по счастливой случайности, не «затухла» как обычно бывало, иностранцы пожаловались в посольство. Те – в российский МИД. Через месяц разборок Сашу уволили и должны были судитькакому-то гражданину Вьетнама он сломал несколько ребер.

Осудили ли Сашуникто не знает. Он просто пропал после увольнения с органов. Вьетнамцы сказали, что он избивал их, требуя денег «за проезд через его блокпост». Выпив, Саша был «опять там, в Чечне». Среди омоновцев ходили слухи что Саше все таки дали реальный срок.

В ад и обратно

Некоторое время назад на канале Культура был показан американский документальный фильм о ветеранах войны в Афганистане. На примере одного бойца-морпеха, получившего серьезное ранение бедра, автор пытался донести «онлайн-атмосферу» происходящего с этим человеком как на войне, так и по возвращении домой. Автор, он же режиссер и оператор, сам вместе с морпехами принимал участие в спецоперациях, ползал под обстрелами, но его не было в кадрелишь однажды туда попала его рукакогда во время обстрела он помог упавшему морпеху быстрее встать и перепрыгнуть через бруствер.

После показа фильма, в студии канала состоялось обсуждение. Запомнились слова независимого журналиста и блогера Аркадия Бабченко, ветерана чеченской войны, автора многих статей и книг о войне.

Он сравнил войну с вирусом, который живет в человеке и при определенных обстоятельствах «срабатывает» - человек заболевает и начинает жить войной.

Те, кто возвращаются «оттуда», уже приносят этот вирус в стадии болезни. Лечат ли их?

Спасение утопающих

Как в армииразговоры на службе только о гражданке, после армииоб армии, так и на войне – «там» - разговоры о доме, семье, по возвращении – о войне.

На войне снятся сны о доме и возвращении, дома – о войне и невозвращении, какой-то безысходности – что ты оттуда уже не можешь вернуться, даже если хочешь.

Сны многое могли бы сказать психологам, если бы кому-то это было интересно.

Например, уже уволившись из органов, снится сон – стою в строю на отправку. Зачитывают приказ – в стороне семьи уезжающих. Кто-то плачет, кто-то фотографирует. Спрашиваю стоящего рядом – как же так? Как я опять еду в Чечню, если я уже уволилсяОтвечают: «А сейчас народу не хватает, даже кто уволился едут».

А уж о ломающемся оружии при обстреле и попадании в окружение, когда вот-вот и плен, а гранаты все куда-то исчезли, и самоподорваться нечем, говорить не стоит – это наиболее распространенное сновидение.

По возвращении с войны сны представляют большую проблему на грани пробуждения.

Так, к примеру, еще после первой командировки в Чечню весной 2001 года меня нельзя было будить, пока я не проснусь сам. В противном случае следовала неадекватная реакция. Ты не понимаешь, где находишься, вокруг вместо людей в форме в привычной обстановкена нарах в кубрике или на блокпосту, в БТР, в окопе, неизвестные люди в непонятном помещении.

Не понимая еще что происходит, а думать некогда, на войне важна каждая секунда, пытаешься занять какую-то позицию, ищешь оружие.

Когда меня в первый раз так разбудили, вскочил, и крича: «Не понялскачками перемещался по комнате, стараясь не попадать в район окон (на случай обстрела), не узнал близких, которые показались незнакомыми людьми, которые почему-то хотят причинить мне какой-то вред и надо принимать меры безопасности, уходя с линии огня, и предпринимать контрмеры к нападению. После таких случаев меня больше никто не будил, пока не проснусь сам.

+++

Коллега рассказывал, как по возвращении с Чечни довел жену до состояния, что когда он вскакивал по ночам после какого-то очередного «военного сновидения», командовал: «рассредоточиться по окнам», жена, зная, что спорить нельзя, а объяснить что он дома, сразу не получится, просто послушно «занимала позицию» - вставала у окна, ожидая несколько минут, пока ее муж окончательно проснется и поймет где он находится.

Перегрев

Пытаясь понять, что со мной происходило при возвращении с войны, вывел сравнение, что у ветеранов как-бы перегорают некоторые схемы в голове. В том числе и отвечающие за страх, и особо «горят платы» в разделе «сдержанность».

Если нормальный человек в некоторых случаях может сдержаться, в неприятной ситуации, в оскорбительной или порой даже унизительной ситуации, «возвращенцы» с «военным вирусом в острой стадии» этого сделать не могут.

Примерсидели с другом во дворе, спустя несколько дней после моего приезда с Чечни. Мирно беседовали о вечном. Подошли два пьяных молодых человека и в грубой форме потребовали сигарет. Не курил. Не вняли. В ход пошло обычное пьяное жлобское: «А если поискать». Вот тут и произошло замыкание на месте той перегоревшей «схемы».

Злость, ненависть, зверство подкатывает к передней части головы. Где то в районе над глазами возникает какое-то тепло, мысли уже работают в молниеносном потоке режима: «уничтожить».

Последняя попытка не взорваться, не осознавая, что делаю, уже вообще не контролируя себя, встаю и почему-то говорю: «Кругом и бегом отсюда – 5 секунд».

Молодчики в виду алкогольной заторможенности реакции не поняли, что я имел в виду, тупо протянув: «Че?».

Далее само собой все происходит. Вот казалось быну ничего же пока мне человек не сделал, ну может, ушел бы сейчас и все. А уже поздно – уже помяты их нетрезвые лица, завязалась драка, сланцы с ног (дело было летом) поулетали в разные стороны, мелькают руки и ноги.

При этом, когда увидел, что молодчики пытаются координироваться: «заходи со спины и сбивай его», понял, что все-таки вдвоем и с их хоть и не трезвым, но здоровьем, шансы у них есть, схватил подвернувшийся под руку кирпич и уже прицелился в голову «центральному нападающему».

К тому времени я был только в одной поездке в Чечню. Смог остановиться и не пробить никому голову. Драка закончилась, шпана отступила. Если бы у меня было больше «военных ходок», возможно, сдержаться от метания кирпичами я бы не смог. Возможно, моя на тот момент еще малая «инфицированность» вирусом войны помогла моему другу, не принимавшему участия в «битве» удержать от преследования хулиганов (быстро сбегав домой, одев берцы и взяв ПР (милицейская палка резиновая), я уже готов был мчаться вслед нарушителям нашего спокойствия).

В голове все горело от ярости. Обида по каким-то непонятным чувствам. Мы мол, там с террористами воюем, чтобы вы гады тут могли жить спокойно, а со мной так – и ведь только приехал, живой, так хорошо сидели... Спасибо другу, что не дал мне натворить ничего больше.

Потому-что после того, как голова становится на этот «боевой взвод», «разрядить» ее очень сложно.

За пределом

«Предел допустимости» на внешнее несправедливое воздействие у ветеранов снижен или вообще отсутствует. На войне долго думать было нельзя. От этого зависит жизнь. Поэтому решения надо принимать моментально. А вкупе с тем, что в спорных ситуациях появляется ненависть на любого уже априориот обиды, что «я воевал», а ты тут балдел, реакция ветеранов быстрая, жесткая и зачастую неадекватная степени опасности или оскорбления.

Знаю на личном опыте и на опыте своих коллег, когда даже матерящаяся в общественном транспорте молодежь вызывает ненависть масштабов, сравнимых с ненавистью к врагу.

В голове происходит замыкание, молодое хулиганье воспринимается как угрозаугроза окружающему хрупкому миру. И ее надо остановить. Далеелибо особо языкастые выкидываются из автобуса, либо дело идет к драке с непонятным финалом.

Впереди разума

Омоновцы реально били гаишников на постах ДПС. Когда-то уличали в «крысятничестве» - делили деньги, «заработанные» на постах не поровну, несправедливо, когда-то наоборот, вступались за чумазых «камазистов», которые неделями впроголодь добираются до места назначения, периодически перебирая двигатель дряхлого тягача чуть ли не на обочине, но имеют нарушениепросроченные путевые листы. Финал боев ОМОН-ГАИ все время был одинаков.

Бойцов ОМОН часто упрекают в чрезмерной и несоразмерной жестокости при задержаниях. И часто небезосновательно. Бывает.

Несколько лет назад, наша дежурная группа ОМОН передвигалась по городу на машине. Увидели, что на остановке общественного транспорта несколько молодых людей избивали своего сверстника. Первым среагировал водитель. Мы даже еще ничего не видели. Машина вылетела через встречку на тротуар противоположной стороны.

Она еще не остановилась, как наш водитель Серега уже был на улице и гнался за одним из убегающих. Мы «вывалились» из машины не понимая, и не видя даже что было. Просто срабатывает боевой взвод – как оружие, кидаешься на двигающуюся мишень – я выбрал одного и стал бежать за ним.

В Чечне бы я за ним не бегал – с собой было оружие. Но тут нельзя - много народу на улице и мы не на войне. «Своего» я все-таки догнал и сбил с ног. Дальше автоматически – на живот его, коленом в шею, пара «расслабляющих» ударов, руки за спину, на излом, поднял его с земли автоматом в левой руке, сдавил горло спереди, на конвоирование и в машину.

В итоге поймали мы двух негодяев. Взяли избитого парня и повезли всех в ближайший отдел. Я не знаю почему, но в машине статус задержанных почему-то перерос в статус чуть ли не обвиняемых в терроризме. В горячке «боя» мы просто отрабатывали все по известной схеме. Психологическое и физическое давление. Задержанные забились от нас под кресла УАЗика.

Не вдаваясь в детали, когда мы приехали в РОВД, у одного из молодых людей, извините, были мокрые штаны. Испугался, мягко говоря.

Вытащив всех из машины, закинули им руки за голову, лица вниз, чтобы не видели наших лиц (масок с собой не брали), и далее – в отдел под жестким конвоированием. Это когда в шею упирается ствол оружия, а свободная рука держит в напряжении какую-либо болевую точку.

В РОВД мы затащили их в коридор, поставили «на полушпагат» и еще раз более тщательно провели «наружный осмотр», правда это в нормальной полиции мера «похлопывания и прощупывания карманов с требованием предъявить подозрительное содержимое», по боевым меркам это выкрученные наружу карманы и валяющееся под ногами их содержимое.

При этом, хотя и без необходимости, старший группы стал проводить первоначальный допрос. От страха один из задержанных не мог вспомнить свое имя и возраст. Все происходило по «боевой схеме», как в Чечне - на задержанных орали, пинали, били.

Капитан, дежурный по отделу, прибежал и стал кудахтать, вы, мол, чего творите – не бейте их, вы что тут устроили, они же не боевики! Но был зычно отослан подальше с приговоркой: «Они пока наши, мы тебе их не отдавали еще».

Для меня, участвовавшем во всем этом, не вставало вопроса – правильно ли мы поступаем. На вопросы просто не было времени – мы отрабатывали то, чему нас учили на подготовках перед отправкой на войну и чему мы сами научились на войне.

Сотрудники дежурной части отдела в это время просто старались держаться от нас подальше.

Боевой режим

Было на моей практике, что отряд «бросали» в город и командование давало команду: «работать жестко», причем в качестве «пациентов» выступали вообще ни в чем невиновные люди.

Еще тогда в голову пришла мысль, а может нас для этого и держат и не дают толком выходить из этого «боевого режима», потому что это кому-то надо?

Однажды бандиты при ограблении магазина расстреляли приехавший по тревоге экипаж вневедомственной охраны УВД. Погиб один и был ранен второй сотрудник.

В городе ввели экстренный план «Вулкан», в подразделения вызвали всех сотрудников. Нас собрали в райотделе. Дали команду – руководство сказало показать, кто в городе хозяин. Действовать жестко, уголовные дела на вас будут закрывать. Даже если таковые вообще будут.

Нас разделили на группы и по карте раздали улицы – какой части где работать. Цель – увеселительные заведения. Официально это называлось что-то типа «усиление паспортного режима» - мы должны были проверять у граждан документы и в случае их отсутствия или каких-то подозрений сдавать задержанных группе в автобус для доставки по райотделам «для установления личности».

В реальности мы работали как на зачистке, лишь исключив стрельбу при малейшей угрозе. Мы точно так же «отрабатывали» объекты – окна, двери, дворы, вход в помещение производился полностью в боевом варианте.

Самый быстрый вбегал внутрь, за ним следовали остальные, бегущие сбивали с ног всех попадавшихся на пути, пробегающие следом делали им по удару «на память», затем всем закручивали руки и либо держали на полу, либо, если человек успел прижаться к стене – впрессовывали в стену с руками за голову и на «растяжке» - максимально расставленными в стороны ногами.

Кто и как кого при этом бил и необходимо ли это было – никто не думал, каждый отрабатывал свою роль при операции. Автобусы набивались задержанными, райотделы были забиты стоящими на полушпагатах людьми. «Особо выступающих» оформляли рапортом за (!) «мелкое хулиганство» (в рапорте - нецензурная брань в общественном месте) и на месте «отрабатывали» со знанием боевых приемов борьбы.

Люди, которых в обычной жизни приходилось сдерживать, и которые при работе с операми по захвату каких-нибудь барсеточников устраивали боевые операции, порой, с большими потерями для имущества и здоровья не только задержанных, но и случайных окружающих, тут получили «карт-бланш». И просто сделали то, что умеют. Тем более, что их об этом еще и попросили. Тут уж и показали «товар лицом в пол».

Атракцион неслыханной реабилитации

После возвращения с первой командировки из Чечни весной 2001 года случайно стал обладателем путевки в госпиталь ветеранов войн – заявили, что это нам положено как «реабилитация». И хотя ездил в Чечню отряд в составе 50 человек, путевок почему-то выделили всего 5.

Госпиталем оказался бывший пионерлагерь какого-то завода под Рязанью, в поселке Солотча, примерно в 20 км от города.

Мы приехали и увидели, что были здесь самыми молодыми, даже наш доктор Сергей Иванович, которому уже было за 40. Здесь же отдыхали по большей части ветераны Великой Отечественной, и, как, нам потом сообщили – несколько ветеранов «неофициальных войн» - в Корее и Вьетнаме.

Нас поселили на одном этаже в соседних номерах. И все. Только предупредили – если к вам подойдут старики и спросят, мол, а почему это вас кормят лучше, чем нас, отвечать надо, мол, за нас доплачивает наше ведомство.

Странно, но хорошее питание, кажется, все-таки лучше бы отдали старикам. Целыми днями мы делали «ничего». Когда собираются несколько ветеранов войн в санаторной обстановке, это «ничего» перерастает в ежевечерные застолья.

Днем ходили на ближайший водоем купаться. Чем такая «реабилитация» отличалась просто от отпуска, мы не поняли. Вообще – лучше бы тогда отдали все деньгами. Или хотя бы вернули нам невыплаченные боевые за Чечню.

Через дней 5 этого «ничего» к нам привезли некоего «психолога». Представитель УВД приехал с женщиной средних лет и сообщил, что вечером всем надо собраться вместе. Собрались мы не все. Кто-то просто «положил» на эту их «психологию» и решал проблемы постравматического синдрома различными напитками.

Нас посадили в круг и попросили представиться по очереди. Рассказали. Как положено – имя, звание, выслуга, сколько командировок в Чечню.

Затем всем раздали бумагу, краски и карандаши с фломастерами – попросили что-нибудь нарисовать.

Я нарисовал дом. Кто-то танк. Один наш товарищ нарисовал какой-то орнамент. Тут кто-то из наших узрел в узорах орнамента очертания трех гор, которые находились рядом с нами в Чечне.

Психолог сказала автору орнамента, что ей надо отдельно с ним поговорить. Он испугался и сказал, что ему некогда. Мы подшучивали – теперь тебя в психушку на обследование потащат – «чеченский синдром» у тебя нашли. Кажется «художник» серьезно задумался.

Нас попросили объяснить – почему мы нарисовали такие картинки. Почти все ответили: «Да вот в голову пришло так». На этом наша реабилитация закончилась.

Мы были в этом госпитале около недели и вернулись по своим домам. Через месяц – на новую подготовку и еще через два – опять в Чечню. Эта была первая и последняя моя «реабилитация». После следующей командировки путевок мне не вручали. Видимо было достаточно одной картинки под присмотром психолога.

Возвращение никем

В беседе в эфире радио Свободы прошлой зимой с руководителем Союза офицеров России Антоном Цветковым, услышал еще одно точное определение происходящего после возвращении с войны: «ты становишься никем». Не все могут это пережить.

На войне ты кто-то. Царь блокпоста, Император КПП базы, Президент группы зачистки, даже влетая в дома на зачистках, ты тоже «кто-то». От тебя зависит многое – кроме своей жизни, жизни коллег, и всех вокруг. Ты можешь стрелять, можешь взрывать, можешь избивать, вершишь суд так, как считаешь нужным.

Законы – это там, далеко, дома. Здесь свои законы, или отсутствие вообще таковых. Уголовный кодекс заменяет приказ, а Конституцию – личное мнение.

Чаще всего совершая что-то противозаконное на войне, никто не думает, что за это можно будет потом отвечать. Потому что практика показывает, что чаще всего ответственности за это не бывает. Так сложилось. И это очень сильно развращает, оставляя свой след в сознании.

Потом навыки работы на блокпостах и зачистках незаметно переносятся уже в рабочие будни дома.

Если человек неудачно пошутил при проверке документов на посту ГАИ при въезде в Рязань, он может пускать пузыри из разбитого носа, лежа в грязи точно так же, как на выездном блокпосту на развилке Даттах - Ножай-Юрт в Чечне.

При этом те же омоновцы вряд ли будут считать себя жертвами каких-то «деформаций личности» - это была нормальная работа в Чечне и никто не говорил им, что это не входит в концепцию «вежливого и корректного отношения с гражданами», вставленной в ежедневный приказ при заступлении на службу.

+++

Чаще всего наша ежежневная рабочая смена в омоне начиналась с «зачистки» «потенциальных мест нахождения лиц кавказской национальности». Официально мы получали приказ быть в готовности для возможной помощи постовым милиционерам, операм и на экстренный случай.

Приказ был не слишком четкий – не было понятно, то ли мы должны были находиться на базе, то ли в городе.

Позже командование назначало наряды, звучало волшебное: «в ППС сегодня едут», и счастливчики, вооружившись и погрузившись в машины, выезжали во вверенные им районы.

Далее – та самая неофициальная «зачистка» по «возможным местам скопления наших «клиентов».

В основном – рынки и торговые комплексы. Делалось все по правилам боевой операции.

Группы высаживались в разных местах объекта (рынка, например), машина ставилась в обозначенном месте, и с флангов омон заходил к центру, к точке сбора. На ходу задерживались все «темные ликом», у них отбирались паспорта и их доставляли в машины.

В машине уже работали «дознаватели». В короткие сроки им было нужно отсеять из общего количества задержанных тех, у кого есть какие-то нарушения. Неважно – регистрация, просроченный паспорт (не относится к владельцам узбекских, таджикских, казахских, киргизских и многих других – при наличии такого документа человек сразу попадал в разряд «нам интересно») или «задает вопросы». Родившиеся в Чечне, Ингушетии и Дагестане – без вариантов – «наш контингент».

Сравнение с боевой операцией здесь не зря – так как работали «как умели», а умели только так, как в Чечне.

И «допрос с пристрастием» в машине более был похож на допрос подозреваемых, взятых на зачистке.

А каким он может быть, когда после боестолкновения где-то в пригороде Грозного пойманы люди (которых там не должно было быть, так как всех гражданских уже вывели приданные нам амнистированные боевики), «боеспособного возраста», которые толком не могут объяснить, как они тут оказались, а в головах у находящихся на взводе бойцов уже без следователей своя версия о «месте работы» этих людей – сами понимаете. Допрос проводится весьма «пристально».

И когда стоящая рядом с городским рынком уже здесь, дома, машина раскачивается «от допросов» - у бойцов не возникает вопрос: «А так вообще законно?». А по-другому не учили.

И отделением военной реальности от гражданской никто не занимался.

+++

Когда в суд попадает дело об очередном полицейском, превысившим полномочия, проще говоря, зачастую это просто избиение задержанных, правоохранительное руководство, как положительную характеристику, заявляет, что, мол, их подчиненный герой – прошел несколько командировок в Чечню. И именно это потом звучит из уст потерпевших как приговор – прошел Чечню, у него «не все в порядке с головой».

+++

Мой коллега по последней командировке в Чечню уже мог давно выйти на пенсию. Выслуга позволяла. Но он не выходил.

Более того – рвался в бой. Отсидев с нами в Чечне 3 месяца, вернувшись домой, через полтора месяца он ехал меняться на полсрока с кем-то из того отряда, который менял нас.

Мы удивлялись и спрашивали, мол, зачем тебе это надо? Ты же можешь и не ездить, а можешь вообще уйти на пенсию. Ответ был, что: «не могу не ездить».

«Понимаешь, вот в командировке все понятно – что делать знаем, отработал, отдохнул, выпил, поспал, на работу, только смотри, чтоб живым остаться. А дома? Приехал с Чечни – первый месяц как в сказке. Все тебя любят, кормят, уважают. А потом наваливается гора проблем – дети, жена орет, дочку замуж выдавать надо, ЖКХ, ремонт, огород…» - объяснял мой коллега.

Действительно, у многих появлялась какая-то зависимость. Все ворчали при отправках в Чечню – мол, доколе? Но когда наш отряд сняли с одного места дислокации в горах и должны были перевести в Грозный, а между этим оказалась «временная дыра» в несколько месяцев дома, бойцы стали уже скрежетать зубами: «когда уже поедем?».

Митинг и прессинг

После мартовской акции оппозиции на Новом Арбате мы с коллегой Аркадием Бабченко шли в общей «удальцовской» колонне к метро «Арбатская». Встретил своих. Стоит наш рязанский омон - привезли на митинги.

И это не первая встреча - на «Белом кольце» они перекрывали Зубовский бульвар. При этом спрашивали меня - не знаю ли я, зачем из сюда привезли и как отличать нашистов от оппозиции?

Среди замеченных мной у «Арбатской» был и мой бывшй коллега Саша, у котрого я выбил автомат на блокпосту в Чечне, когда он стал стрелять по машине.

Мы играли в карты за блокпостом и нас с дороги не было видно. Машина подъехала, водитель никого не увидел и двинулся дальше. Выскочил Саша, и со словами: «Сука, ты чего не остановился!» передернул затвор и запустил очередь в машину. Точнее должен был запустить в машину. Но я успел долбануть по автомату и очередь ушла чуть в сторону.

  • Ты охренел?! На дороге НИКОГО НЕ БЫЛО! - заорал я.

  • А по фигу - должен был ждать сидеть! - ответил Саша.

В машине, помимо водителя - чеченского милиционера, оказались 3 женщины и двое детей.

Если бы Саша попал в машину, вероятнее всего, вышло бы так, что мы: «пресекли попытку незаконного проезда через блокпост вооруженной группы под прикрытием женщин и детей». И уж оружие и взрывчатку у них в машине точно бы видимо «нашли».

Этот Саша смотрел на меня в цепочке у «Арбатской». Узнал. Герой. Писал я уже о нем. Читал - по глазам вижу. Много подвигов за ним - и в Чечне, и уже дома.

Это был самый лучший в роте «вышибала» - специалист по отбиранию денег у задержанных. Сколько поломанных носов, выбитых зубов и сломанных ребер - не думаю, что он считал.

А теперь он охраняет законность на митингах. И будет ли кто-то выбивать из его рук резиновую палке в случае ее незаконного применения? А если вместо палки опять автомат?

Граждане - а таких тысячи по стране. И все мы в некотором смысле живем в Чечне. Особенно посетители оппозиционных митингов.

Постравматический финал

Опять слег с сердцем. Кардиолог сказала, что я рекордсмен по возрасту с таким заболеванием. Уже слышал это в прошлом году в реанимации кардиологии.

Узнала, что в Чечне был. Да еще и журналист. Да еще и не про культуру пишу. Сказала, что у нас, инфицированных ПТС (постравматический синдром) - очень обостренное чувство справедливости. Мол, из-за этого и сердце у меня клинит - переживаю за все.

Говорит - меняй образ жизни - сажай цветы. Брось журналистику. Ага. Если бы я мог. ПТС мешает.

Но посылая на митинги мирных граждан прошедших горячие точки бойцов, с головой которых после войны никто и не думал заниматься, кажется кое-кто там «наверху» уверен что этот самый ПТС наоборот - помогает. Печень по асфальту - это же так знакомо...

Дмитрий Флорин

P.S. До прихода нынешнего президента к власти срок командировок милиционеров в Чечню составлял 1,5 месяцев. При нем уже - 2 месяца, затем сразу же - 3 месяца. Врачи били тревогу - за такой период нахождения в экстремальной ситуации у человека могут произойти необратимые изменения психики.

В 2001 году один боец рязанского ОМОНа по ошибке свалил машину с моста, следуя с блокпоста на базу. Сам остался цел, но здорово покалечились сидевшие в машине коллеги. Он сам на себя наложил наказание и отказался возвращаться домой, оставшись сразу на следующую командировку. Через 4,5 месяца с момента его отъезда из дома (его 3 месяца плюс еще 1,5 месяца «сверхсрочных») по приказу врачей военно-врачебной комиссии бойца вернули домой. Тогда, в 2001 году врачи сказали, что больше 4,5 месяцев омоновцы не должны находиться на войне. Они будут приезжать ненормальными. А им ведь еще дома с людьми работать.

Ближе к концу первого президентского срока нынешнего президента срок командировок милиционеров в Чечню продлили до 6 месяцев. И какими они, по утверждению тех же врачей оттуда приезжают? И где реабилитация? Или? Или наоборот нынешней власти как раз и нужны такие...

 

Комменатрий эксперта:

Михаил Виноградов - психолог, психиатр-криминалист, доктор медицинских наук, профессор психиатрии, руководитель Центра правовой и психологической помощи в экстремальных ситуациях (оформленного и работающего по согласованию и в сотрудничстве с МВД):

"В настоящее время ситуация с реабилитацией обстоит именно так как вы говорите - никак.Однако новый министр МВД Колокольцев стал наводить правильные порядки, исправляя то безобразие, которое было. Я хорошо знаю проблему возврата из горячих точек и проходил это уже давно.

Во первых, в горячие точки должны направляться не по разнорядке, не все, а по рекомендации психолога и,возможно, с какой то психологической подготовкой.На это у полиции хватит и сил, и средств, и денег, и возможности.

А все вернувшиеся обязательно должны пройти обследование у психологов и психиатров, это называется психодиагностическое обследование. И по его результатам проходить реабилитацию и адаптацию к обычной жизни. Кто в санатории, кто в больнице а кто-то может быть и временно отстранен от работы с оружием.

Но пока сейчас все так, как и было в последние годы. И все это может выливаться и выливается со стороны полицейских в неправомерном приминении оружия раз, и руко-ногоприкладство к задержанным два. Плюс озлобленность и алкоголизация. Не алкоголизм, как таковой, а стремление пить, пить, и пить.

Допьется или нет он потом до алкоголизма - это другой вопрос. Но злоупотребление алкоголем - безусловно. Если таких «зверей» выпускают на улицу, то они наводят порядок не там где надо, а сплошняком, и страдают совсем неповинные граждане.

Не только полицейские нижнего звена, но и уровень генералов, состоящих сегодня на службе, тоже разный. И таких генералов Колокольцев старается вычислять и изгонять из МВД.

Массовые выступления оппозиции последнего времени, столкновения оппозиции и полиции, исходя из того, как обстоит дело с постравматическим синдромом в правоохранительных органах, из-за того, что с людьми в свое время никто не работал, когда они возвращались с войны, все это может привести к серьезным последствиям. Это может привести к немотивированной агрессии, избиению демонстрантов, без всякого повода, дубинками, кулаками и чем угодно.

Поэтому очень важно формировать у сотрудников полиции умение трезво и правильно оценивать обстановку, умение сдерживать свою агрессию и свои нервные порывы. Раньше для этого проводили специальные тренировки. СОБР и ОМОН дежурили, и если они никуда не выезжали, то накопившееся ожидание стресса обязательно требовало разрядки.

И если после дежурства не было выездов - людей отправляли в спортзал, к психологам, чтобы снять напряжение ожидания. Если выезды были - они ехали домой отдыхать. Проблема ожидания и нереализованности требовала специальных мер для снятия этого напряжения.

Сейчас же переаттестация психологическая уже закончена. Но нужно проводить ротацию и убирать с оперативной работы тех, кто плохо адаптируется к ней, переводить их на какие-то штабные, хозяйственные должности, под контроль психологов.Если надо - увольнять безжалостно - нигде в мире нет такого количества полицейских на душу населения.

 

Федеральная версия статьи на сайте Совершенно секретно: http://www.sovsekretno.ru/articles/id/3130/

30/1/2013
Дмитрий Флорин

Комментарии

Видео на Youtube