За бруствером: как я переходил границы

Достал ноутбук. Непривычный европейский вагон на 3 места в купе. Начал читать книгу авторов премии «За журналистику, как поступок» и понялне могу не написать. Прямо сейчас – в 2 часа ночи, в поезде на Варшаву, сейчас мы где то возле Белоруссии. Почему «приперло» - а вот так. Бывает, как в фильме «Зимний вечер в Гаграх» - когда не можешь молчать – берешь и кричишь: «У!», как герой Евстигнеева – старый профи-степист, дающий неформальную лекцию о кураже на прилавке гардероба.

Потому что НАДО. Сколько мне еще, интересно, осталось, когда за дело взялись некие бывшие сотрудники спецподразделений, ветераны боевых действий, которые совсем уж не по-бойцовски заявили, что мне осталось немного, мой малолетний сын не вырастет и просили передать «большой и пламенный» моей жене? Не по военному, гады, вы поступаете. Женщин и детей трогать нельзя. Вы перешагнули эту черту. Значит, говорить о том, что вы такие же вояки и ветераны войны, как и я, вы не имеете права. Вы уже не стоите со мной на одной линии – называя меня предателем. Вы ее перешли. И не вы первые. Даже только в отношении меня, как бывшего ветерана и журналиста.

Эта статья писалась долго. Очень. С момента как написал строки, приведенные выше, уже прошло время. Многое случилось. Мои поездки по разным странам, знакомство с новыми замечательными людьми, неприятности на работе в Москве, сердечный приступ, «актуализация меня» в связи с темами, захлестнувшими наши СМИ после убийства Буданова… Но начнем по порядку. Да, пожалуй, что и с самого начала.

Новое время

В конце 90-го, начале 91 года мы с моим другом Андреем Шуманским, будучи еще школьниками, посмотрели телепередачу о том, что в Штатах есть свое «детское телевидение», где все делают сами ребята, ну с некоторой помощью взрослых, естественно. И естественно казалось, что это естественно вот сейчас должно быть и у нас. Союз уже скрипел и лопался по швам, Прибалтика во всю бунтовала за независимость, в воздухе появилось предчувствие свободы.

В Рязани к тому времени возник «Субботний телеканал», явление, именно явление, а не «проект», весьма демократического плана.

И хотя у передачи, идущей в «сквозном» прямом эфире с утра до вечера имелись некие «монтажные листы», они, на моей памяти, не укладывались никогда. Эфир был реально живой.

В студию с улицы приходили люди, что-то рассказывали, чем то делились, в течение дня по городу ездила съемочная группа и просто, «с колес» снимала сюжеты из жизни города.

Ничего более открытого, неподцензурного, честного и живого я больше никогда не видел.

И вот в феврале 91 я с друзьями притопал вместо учебы в школе на этот телеканал, мы предложили создать свой «детско-молодежный отдел». Чтобы наверняка сработало – прорвались в эфир на конкурс модных тогда «аномальных историй», рассказав какую то историю со «светящимся в форме руки пятном на телевизоре после его выключения». Наши лампово-транзисторные телевизоры тех лет могли выдавать после выключения не только пятна в форме рук, но и, пожалуй, кто-то мог угадать в них силуэт Мона Лизы и заделать «Код да Винчи» раньше положенного срока.

С этой аномальной историей нас посадили в прямой эфир, основную роль взял на себя Андрей Шуманский, который и рассказывал историю. Я был настолько ошарашен софитами и осознанием того, что вот эфирный монитор перед нами установленный, сейчас показывает изображение, которое транслируется не только нам, и работникам телестудии, но и куче народа в трех областях, на которые вещал телеканал – Рязанскую, Липецкую и Тамбовскую.

Это ж надо быть в 13 лет такими прагматиками – рассказав историю, мы тут же с ходу, в прямом эфире вывалили свое предложение о нашем отделе, естественно, ведущем у ничего не оставалось делать, как заявить в эфир, что предложение будет рассмотрено и скоро «это» появится.

И появилось. И не только оно. До ухода в армию я успел проработать на телевидении в Рязани (первый прямой эфир в 13 лет это был экшн, меня потом отпаивали чаем два часа, я не мог придти в себя после того, как отработал), в Останкино (наконец-то мои родственники в Молдавии и в Одессе смогли меня увидеть в эфире), в газетах, в международных молодежных журналах (FAX – выпускался в 8 странах Европы, страницы в объединенную редакцию в Москве присылались по факсу), был редактором газеты в лагере Артек в 92 году, работал на рязанском областном радио, делал свою «газету в газете» еженедельно в мегапопулярной тогда «Вечерней Рязани», ставшей в регионе ведущим рупором свободной прессы первого свободного постсоветского периода, было очень много всего.

Затем была армия. Осень 95 года, пошел на полтора, попал на два года. Сроки тогда продлили. В Чечню я не попал, потому что, когда началась первая война, мы были еще только слишком молодыми и нас раскидывали по учебкам, а когда вернулись с учебок в 96 году, Лебедь с Масхадовым подписали перемирие.

С армии пришел с промытыми мозгами и жуткой потребностью делать в газете что-то мощное. Но, несмотря на все договоренности возобновить работу в «Вечерней Рязани», кажется, я просто начал делать это не с теми людьми.

За мою службу в армии в СМИ многое поменялось. Первоначальное опьянение свободой, сменилось ханжеством. Мы были нищими в начале 90-х, но мы могли писать обо всем, а читатель покупал газету именно за то, что он просто тащился от того, что совковский бред сменился в газете реальными, «зубастыми» честными статьями. У газеты росли тиражи, какие-то деньги получали и мы. А уже в 97 году народ в СМИ стал «рубить бабло» на рекламе.

В газете резко ужалось место для журналистских статей. А оставшиеся журалисты делали первые шаги в познавании такого важного жанра, как «заказуха», «чернуха» и «желтуха»,

Происходила смена ориентиров. Вместо «читатель проголосует рублем», появилось «заказчик завалит баблом».

Со своим обостренным чувством справедливости, и после вердикта по моей первой послеармейской статье: «У нас крутая газета, огромные тиражи, а то что вы написали, очень интересно, но только узкому кругу», с журналистикой решил завязать.

Спасибо тебе Миша Комаров, новый сотрудник «Вечерней Рязани» (вообще вся редакция здорово обновилась пока я был в армии), который не дал мне тогда своим вердиктом стать обычным рязанским журналистом, продающим душу за заказуху.

Я стал обычным рязанским милиционером. Сосед по подъезду, одноклассник брата, как то встретив на улице, поинтересовался – мол, так после армии никуда и не приткнулся? Пригласил к себе в отдел. Ну в детстве любил я «Полицейскую академию», думал и у нас так можно. Вот сейчас одену погоны и пойду спасать людей, гонять и сажать в тюрьму воров и расплодившихся в то время бандюков  и т.д.

Правда оказалась намного страшнее. Мое представление о работе в милиции было подорвано в первую же неделю работы после окончания полугодовой милицейской учебки. В милицию набирали кое как и черти знает кого, людям не платили и урезали зарплаты, они брали взятки, вышибали деньги с кавказцев на рынках, крышевали различные заведения, снимали деньги с точек, где работали проститутки. По сути – те же бандиты, только в форме и намного паскуднее. Бандиты, думаю, с пьяных работяг не снимали часы и не вытаскивали зарплату из карманов.

3 раза я дергался с попыткой перейти в спецподразделение. В СОБР или ОМОН. И каждый раз находились какие-то препоны. В органах во всех подразделениях был страшный некомплект, и за каждого сотрудника шла война.

В конце концов я добился своего и ушел в ОМОН из ОМОБ (отдел милиции общественной безопасности). Казалось бы сбылась мечта – работай на благо народа, вот тебе физ. подготовка, вот участие в летнем служебном биатлоне, соревнования по лыжам, стрельба до посинения, учения по освобождению заложников и т.д. Но уже тогда все наши учения носили определенную специфику. Например – действие при нападении на автоколонну, уничтожение террористов, освобождение заложников, штурм здания с террористами и т.д. Вместо борьбы с бандитами. нас учили на борьбу с "террористами".

С 99 года уже везде вновь замаячило слово: «Чечня». А мне казалось, что ужас 95-96 года окончился. Но были взрывы жилых домов, воздух наполнился ненавистью. СМИ выдавали ужасы о собирающем силу вселенском зле на территории «недобитой» Чечни-Ичкерии. И хотя все очень страдали от первой войны, тем более в таком милитаристском городе, как Рязань, казалось, войны хотели абсолютно все.

Потом бывший ставленник ГРУ Басаев пошел на Дагестан. А избранный ичкерийский президент Масхадов осудил его действия. Но об этом уже никто не думал. Чечня в России не воспринималась как государство – нам же каждый день по телевизору говорили – воруют людей за выкуп, устраивают публичные расстрелы по «моральным принципам», да еще вот и Дагестан… а еще эти кадры отрезаемых голов нашим солдатам…

Всем нужна была война. К военкоматам потянулись очереди, состоящих, в основном из тех, кто уже прошел первую войну. Так в армии по контракту оказался, кстати, и военкор Новой газеты Аркадий Бабченко, ныне писатель и журналист, написавший несколько имеющих успех в разных странах мира книг.

Война

Началась война. Первый раз на нее я должен был попасть еще в 99 году. Но тогда мне «не повезло», нас месяц готовили к войне, в том числе и идеологически, чтоб мы знали, что едем убивать террористов, которые не дают спокойно жить миролюбивым чеченцам, которые за три года их «типа независимости» так от бандитов устали, что хотят всем сердцем обратно под крыло России.

Тогда меня за пару дней до отправки убрали из списков, так как еще не было полных 3 лет работы в спецподразделении. Затем я должен был попасть туда в 2000 году, через неделю после свадьбы. Да и деньги на свадьбу я одалживал, рассчитывая, что отдам с командировочных при отправке в Чечню. Со своей нищенской, постоянно задерживаемой (например на 3 месяца осенью 98 года, при дефолте) зарплатой я не мог себе позволить даже свадьбу устроить.

Но в 2000 меня «забраковали» из-за травмы. Поехал уже в марте 2001 года. Первый раз. И думал, больше не вернусь в это все. И с ужасом обнаружил себя идущим с вещами уже осенью 2001 года к ОМОНу – на следующую командировку. Семья была уверена, что я больше не поеду, да я и сам был уверен. Как и зачем и почему я ехал – не понимаю. Вокруг так складывались обстоятельства, что как будто я не был хозяином самого себя. Я должен был ехать и все. Потому что все ехали. Потому что, чтобы не поехать, нужны были ОЧЕНЬ веские основания. У людей, находящихся в Чечне дома рожали жены, умирали родственники, женились дети, а мы все ехали и ехали по графику.

Когда моя жена была в положении, я попытался сказать руководству, но негоже меня без моего ведома вне очереди моей группы вписывать в командировку на полгода в Грозный, даже не ставя меня в курс дела, к тому же у меня беременная жена и я должен быть рядом с ней.

Мне опять рассказали про то, как отцы не видят своих детей и жен, защищая Родину. Вот если бы я ни разу до этого на войну не ездил, я бы может и поверил бы в эти сказки про защиту Родины. Какую Родину? Что мы там делали? Иногда непонятно, что было для Чечни хуже – эти самые страшные террористы или мы – такие красавцы, приехавшие со своими порядками из центральной России. Потому что у некоторых отморозков реально сносило крышу – они даже дома на рынках, избивая кавказцев, так себя не вели – то же дома. А тут – далеко и «типа война». А война все спишет?

Встал выбор – семья-ребенок-совесть или ОМОН-Чечня-погоны. Я даже не думал. Увольняли полтора месяца, пропало 5 рапортов об увольнении. Первый рапорт командир порвал у меня перед носом, со словами: «Я тебе сука напишу в личном деле, что ты предатель».

Со мной вместе первый раз ходил увольняться боец Анрюха. Его потом «дожали», он остался.

И в этой командировке в Чечню, в которую я не поехал, наш броневик в Грозном попал под гранатометный обстрел. Погибло двое и было ранено трое моих друзей. Погиб Саныч, с которым мы вместе пришли в ОМОН, погиб Вовка, который уже увольнялся с отряда, но дома не сложилось, не приспособился к мирной жизни, развелся и вернулся в отряд. Это была его первая командировка после восстановления.

Андрюха, с которым учились в одной школе, и Андрюха, с которым вместе ходил увольняться перед этой командировкой, остались живы, но были ранены. Доктор, с которым мы в одно время «отдыхали» после первой командировки в Чечню в госпитале ветеранов войн, тоже остался жив. Говорили в нем больше 30 осколков застряло.Это все мои друзья из моего взвода. Я должен был находиться в той машине, если бы поехал в Чечню. И неизвестно, где бы я в ней сидел.

На похоронах я чувствовал себя очень погано. Вроде бы как сбежал с отряда, а люди вот поехали «защищать Родину» и погибли. Хотя я потом думал – а Родине стало бы лучше, если бы в гробу за БТРом несли меня, а не другого?

Новая правда

Уволился с ОМОНа, автоматически меня отчислили из университета МВД, куда я поступал по льготной «чеченской справке». 8 лет судился за боевые деньги, которые на нас списали в МВД, пока мы были в Чечне.

Работал продавцом и грузчиком в магазине электроники. И стал снова что-то пытаться делать в газете. Тогда все началось с рязанской «Новой газеты». Первая статья осенью 2002 года называлась «Как становятся ментами».

Я начал высыпать «оборотку» всей ментовской ральности, очень зашифрованные вещи, которые «простым смертным» знать как бы и «не положено».

Я не считал это предательством. Я стал выдавать все подковерные милицейские дела. Однажды на одном митинге встретил бывшего сослуживца, который красовался свежими звездочками на погонах, состоялся такой диалог:

- А, ну здравствуй, ты чего там про нас всякую х… пишешь?

- Какую?

- Я не знаю, братва там говорит, ты про милицию всякую х.. пишешь..

- Сережа, ты вот предъявляешь, а сам ничего не знаешь – ты хоть узнай, что такую за х… я там пишу, хорошо? И в суд, кстати, на меня ни разу никто не подавал, может, потому что все написанное так и есть.

- Ну ты же сам погоны носил, все дела знаешь, как работать тяжело…

- Ну вот видишь, ты тут стоишь звездами блестишь, а я уже не работаю, в чем проблема? Работа тяжелая? Поэтому приходится взятки брать, законы нарушать, с людьми так обращаться? Но это же не срочная служба – ты можешь уволиться, я ж уволился…

- Ну знаешь же, так тяжело работать, просто зачем про это писать…

- А зачем делать то, о чем не хочется, чтобы люди знали? Зарплаты маленькие? Чего-то генералы на зарплаты не жалуются, может потому что и мы не жаловались никогда? В чем проблема? Вот когда все увольняться начнут – тогда и про зарплаты начнут думать, и про то что работа тяжелая, а пока терпите и народ обираете – так и будете жить.

- Ну….(набирает полную грудь воздуха, делает торжественно-патриотическое выражение лица), как так все увольняться? КТО-ТО ЖЕ ДОЛЖЕН ЭТИМ ЗАНИМАТЬСЯ….

Разговор прекратился. Про то, что: «кто-то же должен этим заниматься» каждый подумал по своему. Мой бывший коллега Сережа хотел представить это как: «кто-то должен охранять покой и безопасность граждан», я же подумал о том, что кто-то же должен: «брать взятки, избивать задержанных, обирать и обворовывать народ».

Это были первые ласточки. Затем я узнал, что в некоторых подразделениях относительно моей личности провели специальную политинформацию, чтобы народ не общался с «делающем миллионы на крови боевых товарищей» мной.

Даже мои статьи в защиту коллег, про невыносимые условия работы, про кидания с боевыми и прочее, стали восприниматься, как «слив». Как будто я кого-то предаю, «выношу сор из избы» и т.д. Хотя, честно говоря, первое время, когда я долбил высшие чины милиции, многие из моих коллег, в том числе и офицеры высшего состава говорили: «Че так мало? Наваляй им козлам еще! Тебе ж уже все равно…»

Да, мне уж все равно, назад меня уже никто не возьмет. Я уже «помечен». Как предатель.

Информационные убийства

В 2007 году меня обвиняли в доведении до самоубийства двух милиционеров. Первый погорел на проститутках и засветился даже в СМИ, попав в аварию с жрицей любви. Писали многие, но, естественно, зная этот вопрос получше других, у меня материал вышел «поглубже».

Потом оказалось, что этот молодой старлей «зарезался», якобы, не выдержав угрызений совести перед семьей и женой. Очень странный способ уйти из жизни для офицера, имеющего доступ к оружию. В редакцию звонили его пьяные друзья и искали автора статьи, они были уверены, что именно из-за моей статьи он покончил собой. Я пытался расследовать это «самозарезание», понимая, что парня могли просто убрать, дабы он где то не рассказал о связи милиции с проституточным бизнесом. В редакции после моих первых раскопок резко дали команду «стоп». Я так понял это исходило откуда то сверху и редактор просто испугался.

Потом была история с самоубийством прапорщика из Московского РОВД Рязани. Он всего лишь изнасиловал незаконно задержанную девочку-адвоката в стенах РОВД. При этом он был на службе помощником дежурного по отделу. Дело было сложное, меня несколько раз скидывали с пути очень уж похожими на правду версиями «о политическом заговоре», так как прокурор района, где произошло изнасилование, был сынком депутата Госдумы от Едроссии и этот сынок отказывался принять заявление от пострадавшей, предложив ей обращаться….в РОВД, где ее изнасиловали находящиеся на службе сотрудники.

Мы довели дело до конца, заявление приняли в областной прокуратуре (даже отдел собственной безопасности отказался брать заявление пострадавшей), экспертиза доказала факт изнасилования. С милиционера должны были снимать погоны, судить и отправлять на ментовскую зону. Только кем бы он туда поехал? Не воротилой, сломавшем челюсть бандиту, или влетевшим даже по взятке от особистов, а насильником молодой беззащитной девочки.

Он застрелился на службе на следующий день после результатов экспертизы. Был на дежурстве, зашел в туалет и застрелился.

Расследовать его смерть мне опять не дали. Я не думаю, что его кто-то застрелил, и выставил это как самоубийство, а вот то, что его «загрузили» и предложили «уйти чисто и самому, а то на зоне…», в этом я уверен.

И опять пьяные звонки в редакцию от его коллег. Опять поиски автора. У покойного остались две дочки. Я считал себя убийцей. Ведь если бы я всего этого не делал – было бы просто изнасилование, а тут еще…

Со мной разговаривали многие люди, успокаивая, мол, он знал на что шел, когда насиловал девочку. Да, он знал, он  на 100 % был уверен в своей безнаказанности. Уж я то это знаю – сам такие же погоны носил.

Наци-менто-покушения

Потом со мной произошло два инцидента. Первый раз я «забил» стрелку в парке, где на условиях анонимности со мной должен был встретиться крутой националист из Рязани. В Интернете его организация заявляла о «боевых лагерях подготовки» в лесах, связях с депутатами Госдумы и т.д.

Скажу сразу – этих тварей я ненавижу всей душой. Но как журналист обязан был найти их и узнать что это – понты или реально люди готовят боевые отряды?

За 5 минут до назначенного срока мне перезвонил крутой националист и сказал, что встречи не будет, он не может придти.

По всем правилам безопасности, я итак идиот, что согласился на их условия и поперся туда один без прикрытия, чего ранее не делал (ранее на стрелки ходил по целой схеме и с кучей людей), так еще и не убрался быстрым темпом после его звонка.

Не успел. Ко мне подошла компания. В общем голову я пытался запрятать под лавку, когда лежал на земле и меня избивали вноговую.

Пропали все вещи, абсолютно все документы (поставил машину на стоянку и документы все были со мной) и аппаратура, находившиеся в рюкзаке.

Документы «нашлись» через 3 дня – позвонил милиционер и сказал, что нашел их в траве. Причем нашел еще 2 дня назад, но забывал позвонить.

Зацепила его фраза: «Я думаю, ты лежишь сейчас кровью истекаешь, тебе не до документов». Стоп, говорю – а откуда про кровь знаешь? Он замешкался. Говорит, что на самом деле документы нашел не просто в траве, а якобы какие-то детишки потрошили мой рюкзак и там были документы (и ничего больше не было!), он мол был на посту, увидел, отругал и забрал у них документы. Рюкзак почему то не забрал.

Он спросил про заявление о нападении, да, говорю – написал, мед. справку о повреждениях получил, дело идет. Он замешкался и попросил нигде не указывать, что он вернул мне документы. Скажи, мол, нашел через 3 дня в кустах.

Когда он встречался со мной возвращать документы, оказалось, мы немного знакомы по моей службе в милиции. Он очень смущался, отказывался взять хотя бы полтинник, потом взял и долго извинялся, что не отдал мне документы сразу.

Дело о нападении на меня можно было расследовать за неделю.  В нападавших я узнал одного ублюдка. Он работал в ОМОНе, но уже после моего увольнения. Я видел его однажды до нападения.

По своим оставшимся тогда еще связям в ОМОНе я нашел его. Мне вынесли в машину его личное дело. Но с ОМОНа его к тому времени уже «спихнули» в спецотряд ЗУБР, созданный под Москвой для разгона митингов оппозиции.

Это совершенно отмороженный ублюдок, «человек-залет», и когда с ЗУБРА по отрядам в регионы пошли бумаги-приглашения на работу, руководство рязанского ОМОНа, несмотря на некомплект, с большим облегчением спровадило ублюдка в ЗУБР.

Там такие были нужны – «без семьи, без Родины, без флага». Они жили в казармах, как солдаты, им хорошо, по региональным меркам, платили, они не столько учили законы, как мы в свое время, или как освобождать заложников, или как уничтожать террористов, их конкретно учили разгонять массовые акции.

Я принес следакам все данные на ублюдка. Они страшно обрадовались – все есть, я сделал за них всю работу. Они переполнялись гордостью, что «отомстят за своего бывшего коллегу» (они знали, что я работал в милиции, но не знали, кем я работаю теперь).

Через пару дней они пригласили меня в отдел. Там сидел этот ублюдок. В обнимку с ними и с сигаретой в зубах. ОН был для них СВОЙ, такой же мент, а я уже был ЧУЖОЙ, ПРЕДАТЕЛЬ. Следак уже вел себя по-другому. Кардинально. Мне казалось, что меня тут сейчас начнут избивать, чтобы я забрал заявление.

- Ты сказал, что тебя ограбили? Но ты же не видел, что именно ОН забрал твои вещи?

- Что именно ОН – не видел, я был, знаете ли, занят – спасал голову, засовывая ее под лавку, когда меня 6 человек избивали ногами.

-Но ты же не видел, что именно ОН?

- Нет. Но если связать его участие в нападении ии пропажу вещей..

- Так, грабеж отпадает! Что осталось? А – телесные повреждения….

При мне разваливали мое дело. Мне сказали – едь отсюда, позвоним. Никто не позвонил. Потом, через друга в прокуратуре, я узнал, что мое дело уже сдали в архив. Закрыто.

Второй удар

Второй раз на меня напали осенью 2007 года у подъезда дома. Сломали три ребра, которые пробили легкое. Пневмоторекс, операция и месяц в больнице с трубкой между ребер и с бутылочкой в руке  - когда я выдыхал воздух, в бутылочке забавно булькало. Милиция тогда, естественно, опять никого не нашла. Но сильно обещала.

В семье вновь пошли разговоры о смене профессии. Я могу их понять, так как помимо того, что мне могли оторвать голову, я рисковал семьей. Ублюдки бывают разные. Но до прошлой осени всегда искали только меня. После статьи о том, как я в Финляндии встретился с бывшими чеченскими боевиками, очень структурированно и доходчиво пообещали устранить всю мою семью. За предательство.

Как я оказался «За бруствером»

Все оказалось случайно. Хотя еще будучи на войне в Чечне я всегда думал: «А что думают они? Те, с кем мы воюем?»

Весной 2010 года по Интернету на меня вышла замруководителя закрытого в России и вновь открытого в Финляндии Общества Российско-чеченской дружбы Оксана Челышева. Она предложила сделать материал о семье Гатаевых.

Я уже описывал историю этой семьи, полную ужаса, мужества, любви к детям, предательства, политических и спецслужбистских игр разных стран и отчаяния людей, не по своей воле оказавшихся в заложниках политических игр между странами.

Меня пригласили в Финляндию. Сделал несколько материалов о Гатаевых. Из них большая часть так и не вышла «в эфир» того СМИ-ресурса, на котором я работал. По разным причинам. Мне казалось, что история людей, спасавших во время войн в Чечне оставшихся без родителей искалеченных, с изувеченной психикой детей, гораздо важней на каком плане снято интервью, сколько минут по продолжительности длиться этот сюжет – 10 или 5 (а то слишком длинный не будут смотреть как бы), или есть ли официальная бумага с подтверждением режиссера Пирьо Хонкассало, снимавшей документальный фильм о Гатаевых в Грозном, на разрешение использования нескольких кадров своего фильма. Простого письма со словами режиссера о том, что она разрешает мне использовать в видеосюжетах кадры своего фильма, моему руководству почему-то оказалось недостаточным.

Я ругался, сюжеты не ставили, но продолжал их делать, выставляя в свой Живой журнал. Потом я написал статью «За бруствер» о моей встрече с бывшими чеченскими боевиками и как мы учились с ними разговаривать. Мы разговаривали. Было трудно – никто не знал как себя вести, мы же, как кругом говорят – воюем. И правда у всех своя, для моих бывших коллег по погонам – все они террористы, которые убивали наших, а для них я представитель «федералов», которые отличились в Новых Алдах, Самашках, при бомбардировке Грозного и т.д.

Но все мы понимали, что для того, чтобы остановить это безумие, которое развязали в 94-м, а потом в 99-м году, надо начинать хотя бы разговаривать.

Получалось. Не знаю, что они про меня думали, может, считали меня засланным агентом российских спецслужб, меня же иногда посещала другая мысль – а может меня сюда заманили? Я то знаю, что на мне нет крови, но им то это неизвестно. Я никому не могу доказать, что то что там творили мои коллеги – я в этом не участвовал.

Я ведь мог выразить свое несогласие тем, что не поехал бы больше на эту войну. Но я же вернулся на нее второй раз. Зачем?

Но не жалею – если бы я на своей шкуре всего этого не испытал, я бы не смог говорить так убежденно о том, что было на той войне.

И когда я возвращался в Москву весной прошлого года, я еще думал – ну вот что теперь? Я с ними поговорил, я теперь предатель, да? Когда меня арестуют? В поезде на границе или на вокзале? Не арестовали. Статью я написал. Где ее разместить? Это сейчас огромная проблема – ты можешь что-то написать, но ты не сможешь это разместить в СМИ.

Помогли друзья. Миша Афанасьев, которого итак чуть не похоронили в застенках правоохранительных органов за его материалы об аварии на Саяно-Шушенской ГЭС, о том, что там еще были живые люди, спасать которых не стали, потому что это было сложно и заняло бы много времени, а каждый день простоя гидроэлектростанции приносил миллионные убытки.

Хакасский сайт «Новый фокус» оказался чуть ли не единственным, кто смог опубликовать этот материал. Позже, уже когда начались все последующие события, в виде «письма в редакцию» часть моего материала опубликовал журнал «New times».

И кажется, Миша Афанасьев сначала поставил материал на свой сайт, а уж потом только написал мне, мол, там все нормально юридически? Нас не накроют?

«Накрыть» могли всех, но уже по «новоюридическим аспектам» - негоже ветерану боевых действий от России писать о том, что бывшие «чеченские сепаратисты», оказывается, тоже люди и тоже ненавидят войну.

Статья вышла. Я разместил ее после «Нового Фокуса» у себя в Живом журнале. Реакция была мощнейшая. 5 000 просмотров за пару дней. Это был рекорд. Под 400 комментариев.

Причем совершенно разного плана. Да, в основном люди поддержали. Как ни странно – даже бывшие вояки, прошедшие Чечню меня поняли, поддержали, писали, что вся эта война одно большое предательство всех нас и миллиардная фабрика по зарабатыванию денег для некоторых.

Многие, уже предупреждая события, стали предлагать помощь. Меня с семьей «укрыть на время,  чтоб никто не нашел» предлагали как знакомые мне люди, например мои хакасские друзья – Миша Афанасьев и Эрик Чернышев, так и незнакомые мне люди с Орла, Тулы, Санкт-Петербурга и других городов.

Естественно появились и те, кто стал плеваться нецензурным ядом в мой адрес, называя, в лучшем случае предателем, а в худшем – это неприлично даже вспоминать.

Я был готов к этому, когда писал этот материал на кухне с 10 вечера до 7 утра.

Но к другому я не был готов. 

Появился некий «ветеран», который сначала очень сильно расстроился, что я, десантник, омоновец, ветеран мало того что общался с чеченцами, но еще и написал такую статью.

И обида его переросла в прямые угрозы. Он написал, что мне уже осталось недолго, далее написал о том, что моей жене и сыну тоже осталось столько же.

Для подтверждения своей серьезности он стал вываливать в Интернет данные моей семьи, семьи моей жены, моих родителей, семьи моего брата и т.д.

По датам, с адресами, телефонами и прочими очень узкопрофильными деталями. Вот тут мне стало не по себе. Я спросил его – зачем ты это делаешь? Раз ты такой осведомленный – ну позвони мне, давай встретимся и все решим как ветеран с ветераном. ЗАЧЕМ ты приплел сюда мою семью? Какой ты вояка, если ты покушаешься на самое святое – на семью? Воины так не поступают!

Он не стал со мной встречаться, вместо этого стал вновь сыпать подробностями моей жизни. Его осведомленность меня обескуражила – он называл факты из моей биографии, произошедшее в разных регионах страны, различного периода жизни, такие факты, которые я сам бы и не вспомнил никогда.

Я посмотрел его учетную запись – она пуста. Создана была буквально накануне. Я банил его учетку, он уже через пару минут, издеваясь, выходил под другой. Такой же пустой и тоже созданной за пару дней до этого. Я устал банить его учетки, он издевался, писал, что это бесполезно, мол знаешь кому принадлежит Живой журнал? СУПу, а кому подчиняется СУП?

Я уже все понял. По одной простой детали – мои данные, как бывшего сотрудника спецподразделения, не так просто найти даже обычным правоохранительным органам. Грубо говоря – если меня с улицы заберут в милицию и я начал бы называть свои данные – они не могли бы проверить их по общей адресной базе – их там нет. Они хранятся отдельно, и чтобы увидеть их, нужен особый доступ. Особых структур.

Выдержка из того разговора в ЖЖ (данные не указываю, полностью все есть в  приложении с заявлением в правоохранительные органы). Октябрь 2010.

Он:

Меня радует одно, тебе осталось недолго.

Писать.

Да и жить...

Я:

Ооо ..начали появляться .. Назначь место. Встретимся, обсудим сколько мне осталось.

ОН:

Место тебе назначать?

Молод ты ещё, минимум на 10 лет меня моложе.

Кстати, что бы сразу пресечь твои завывания по поводу "я воевал".

Я тоже воевал. Трижды.

Дважды - при СССР.

Заткнись, короче, кусок…

Я:

Понравилось воевать? Много народу убил? За что хоть, понял? Потому что сказали? Это значит не я молод еще, дело не в возрасте.

ЗАТКНИСЬ САМ.

Он:

Не понравилось. Это не может нравиться.

Не много, но сколько ни есть - все мои. Не снятся, совесть не мучает. За что воевал? За интересы страны. Я свои интересы от интересов страны не отделяю.

Ты ничего не попутал?

ЖЖ принадлежит СУПу, а кому принадлежит СУП...

Я:

А если не понравилось, чего ж ты тогда так это защищаешь? Интересы страны где защищал? Я - написал, а ты где? Афган? Приднестровье?

Вот зря только что страна свои интересы от наших отделяет.

Он:

Думаешь, свалил в Москву, всё? Свалил от себя?

Нет, парень, от себя не свалишь.

Кем ты был?

Никем.

Кем ты стал?

Никем.

Ни работы, ни образования.

Видишь ли, премиант Сахарова, это как маркер, в нашей стране.

P.S.

Как жена, ребёнок?

Я:

Зачем ты это делаешь? Пиши в личку. Чтож ты не забанишься то никак..

Он:

Да не поможет бан...
Имя нам - Легион.
Отдыхай пока.
Но, до упора не расслабляйся, мы ещё позаходим к тебе.
И сюда, и вообще...

***

Ну чтож. Готовим оружие, применяем аварийные планы жизнедеятельности. Минимум передвижений, контроль за «хвостами», «сложный вход» в подъезд, постоянная связь с женой и ребенком. Было сложно психологически быть в постоянном напряжении. Со знакомым спецом пробивали IP этих учеток, откуда шли угрозы – бесполезно, лезут через какие-то прокси, поиск выдает разные города США.

Надеемся на лучшее, готовимся к худшему.

Я не могу передать то нервное состояние , в котором находился. Да и не хочу радовать этих «шибко осведомленных» товарищей. НЕ РАДУЙТЕСЬ СУКИ!

Как развивались бы события – неизвестно. Вместе с юристом Фонда защиты гласности я составил заявление в правоохранительные органы, с распечаткой переписки в ЖЖ.

Заявление приняли, присвоили номер. Через неделю вызвал следователь. 30% всего нашего разговора был спич с его стороны: «Вот ты мне подкинул! И что мне с этим делать? Ну ты же сам понимаешь…»

Я понимаю, что здесь надо работать, и при желании, возможности вычислить угрожавшего убийством мне и моей семье, а также вывалившим все личные данные наши и наших родственников, возможно. Но придется работать. А как работает наша милиция, я знаю. Послушать мой рассказ собрались 4 милиционера. Им же потом на компьютере показывал что такое Живой журнал и как им пользоваться. Один милиционер очень обрадовался моему ответу, что он тоже может завести себе журнал и даже там что-то писать.

Правоохранительные органы вновь обещали мне позвонить. Когда через полгода им позвонил я, они не смогли ничего ответить по моему делу. Как то так оказалось, что никто ничего не знает. Я, конечно, могу придти в органы и написать запрос, но я уже на 100 % уверен, что дело закрыли – сроки уже все давно вышли, мне никто не позвонил и не написал.

История повторяется.

Эвакуация

Узнав о том, что я перешел в режим «активной обороны», та же Оксана Челышева поставила на уши полЕвропы, чтобы мне помочь. Мне было очень неудобно – ничего же еще не случилось. Живой же еще…

Фронтлайн предложил выбор – куда эвакуировать меня с семьей – в какую страну. Ну раз все началось в Финляндии, то и выбрали мы, естественно, Финляндию.

Финны и чеченцы вместе с Оксаной Челышевой уже все для нас приготовили – сняли жилье, даже купили симкарты и сделали проездные билеты на общественный транспорт, подключили Интернет.

Я продолжал работать в Финляндии. Потом, через некоторое время, мы вернулись обратно. Первое что я встретил в России – полное непонимание, почему я вернулся. Почему то все были на 100% уверены, что я не вернусь в Россию. Простите, я этого еще ПОКА никому не говорил.

В Финляндии встречался с разными людьми, с журналистами, режиссерами, политиками высокого европейского ранга, но больше всего меня поразила до глубины души одна встреча в Каунасе. Там я случайно встретил человека, с которым мы воевали в одно время и в одном месте. То есть – непосредственно. Выяснилось это случайно. И к этому я тоже опять оказался не готов…

Литва

В Литву в составе русско-чеченского десанта (со мной был еще один русский ветеран, но я пока не буду называть его имени – не знаю как он к этому отнесется) мы поехали, чтобы посетить ряд мероприятий и конференций и навестить детей Гатаевых, которые в настоящее время незаконно удерживаются в SOS-деревне под Вильнюсом.

Вышло так, что когда местная госбезопасность не смогла завербовать на теракт в России Малика Гатаева, он стал опасным свидетелем. Против Малика и его супруги Хадижат провели операцию и бросили в тюрьму. Приемных детей незаконно забрали и увезли в SOS-деревню. Родных детей, сторонники Гатаевых смогли спрятать и позже вывезти в Финляндию.

Финская роль в деле Гатаевых очень большая. Адвокатам Гатаевых удалось добиться их освобождения. Дело литовской ГБ стало разваливаться на глазах, превращаясь в серьезный международный скандал. ГБ стало мстить. Гатаевых пришлось срочно эвакуировать в Финляндию, где они и находятся поныне под защитой финских властей, которые ради них пошли на создание неприятного прецедента в истории Евросоюза. Литва предъявила Финляндии евроордер на арест Гатаевых, но финны отказались выдавать семью, указав, что в их деле нарушены всевозможные права человека, а для властей Финляндии права человека стоят выше интересов госбезопасности отдельного члена союза.

Вы понимаете? В Еросоюзе одна страна не отдала по ордеру подозреваемых, находящихся в другой стране. Это примерно как если бы власти республики Коми не выдали по ордеру на арест московским операм подозреваемых по делу в Москве.

Представляете, насколько в деле этой многострадальной семьи напутано спецслужбистских и политических интриг, раз финны пошли на такое?

И вот в Каунасе, прошлой осенью, на конференции, посвященной Гатаевым, выступил я, как федерал, и выступил бывший боец армии Ичкерии. Мы призвали литовцев задуматься о том, что у них происходит. Что даже мы, бывшие враги объединились на теме семьи Гатаевых, хотя ОЧЕНЬ многие просто даже боятся и ненавидят мысль о том, что русские и чеченцы могут не ненавидеть друг друга (потому что если мы вместе начнем разбираться из-за чего начались эти войны, кое кому придется туго).

Мы были еще на одной пресс-конференции в Вильнюсе, встречались со многими людьми. Нам стали помогать чеченцы, живущие в Литве, те из нескольких, что еще не сбежали из этой «дружелюбной и толерантной» республики.

Враг мой

Это случилось когда мы посетили музей-подпольную типографию под Каунасом, где рискуя жизнью один литовец во время совка печатал всякую антисоветчину и религиозную литературу, вырыв под своим домом многоэтажный типографский комплекс.

После посещения музея всем предложили написать свои отзывы в книге для гостей. Я что-то написал. Предложил следующему – чеченцу Али, живущему в Литве и помогавшему нам в нашей поездке по Литве (просто, я так думаю, человеку было приятно и интересно нам помогать).

Дальше состоялся такой диалог:

- Будете что-то писать в книге? (предлагаю Али книгу и ручку).

- Нет. Наверное, нет. Я хоть раньше и учителем русского языка был, но теперь так много времени прошло, мне стыдно писать, ошибки будут.

- Вы в Чечне русский преподавали? Где?

- Да. Давно, в школе, село Зандак такое есть…

Меня пробрало. Дело в том, что в селе Зандак Ножай-Юртовского района всего одна школа и это имена та школа, в которой, превратив ее в крепость, находился наш отряд и застава ВВ (Внутренние войска МВД).

Я спрашиваю аккуратно:

- До войны там были, да? А потом?

- Тоже там, но уже не в школе.

- Воевали?

- Да, как и все.

- А в каком году оттуда уехали? В 2001 там были?

- Уехал не так давно, в 2001 да, там был еще.

- Я тоже. В вашей школе…

Пауза…

Что делать то? Опять эта дилемма, которую я проходил весной 2010 года, впервые вступив в Финляндии в контакт с беженцем из Чечни, который воевал против России. Но тот то был, в основном с первой войны, на которой я не был, да и воевал он в другом районе. А это – вот непосредственный бывший противник.

Он обалдел, и я тоже. Что делать то будем? Никто не знает. Замолчали. Ушли в себя. Кажется, нашу перемену в лицах заметили, кто-то спросил, что случилось, я сказал – потом расскажу.

Вечером мы своей «группой» сидели в номере гостиного двора при аббатстве в Каунасе, где мы жили эти дни нашего «литовского турнэ».

Позвонил Али, сказал, что приехал и стоит у входа, попросил выйти. Одному. Я вышел.

На улице уже темнело и шел дождик. Мы долго разговаривали про войну и про то, что это не было никому нужно. Я смотрел на Али и представлял его в форме с ичкерийскими шевронами. Думал, а вот тогда ночью при обстреле, а вот тогда на зачистке…

А может он меня и видел даже тогда, например, через какую-нибудь оптику. А может быть, когда мы обстреливали ущелье, после того, как вояки сообщили, что там идет какая-то «не наша группа», может и он там был и прятался от наших пуль.

Мы долго говорили. Потом я предложил ему посмотреть фотографии его школы, где мы стояли в Зандаке. Компьютер был у меня с собой – фотки с войны в нем. Мы поднялись к нам в номер и уже все вместе с друзьями смотрели фото. Вот школа снаружи, укрепленный бастион, с несколькими периметрами, БМП, БТРы, зенитка на крыше, СПГ, солдаты, ДОТы, окопы. На школу это уже мало было похоже. Это все Али мог видеть и снаружи. А вот внутри – вот дверь с вывеской «учительская», в которой жили наши связисты, вот тут был спортзал, в котором полы разобрали на дрова и устроили склад всякого барахла вояки. Вот наша столовая, которая была самым большим классом в школе…

Али рассказывал, что где было до войны, когда он работал тут учителем и здесь учились дети, а я рассказывал что где было, когда там жили мы и была война.

Очень странные чувства. Но нам вдруг показалось, что раз вот так мы разговариваем, значит, война окончилась? Жаль, что это казалось нам только в Литве. И жаль, что мы не могли наши чувства передать остальным – в Россию и Чечню.

Я думаю, мы расстались друзьями. Али провожал нас обратно в Финляндию. Мы это пережили. Я очень хотел бы, чтобы через это прошли и остальные участники войны.

Позже, Малик Гатаев, уже в Финляндии, сказал мне: «Дима, ты такую дыру открыл своим приездом, этими встречами, конференциями и статьями. Тебе главное теперь продержаться. Может быть, это приведет к чему-то хорошему…»

Туда и обратно

Я снова вернулся в Россию и стал писать на эту тему. Да, оказалось, что это практически невозможно опубликовать. Никто не хочет связываться с этим. Легче даже написать гневную статью про власти и оппозицию. Это любят. А вопрос войны в Чечне…Да еще и сейчас, когда, как говорят: «Россия встает с колен».

Между нами стена. Я помню, как на одном митинге чеченских беженцев в Финляндии, женщина чеченка, долго со мной общалась, думая, что я просто журналист, когда я ей сказал, что работал в российском ОМОНе, она отшатнулась от меня и произнесла: «Вы опасный человек» и ушла. Больше со мной она не говорила.

То же, думаю, про меня думают и многие в России, в том числе и мои коллеги. Встретил однажды своего сослуживца по Чечне на улице. Он не подал мне руки «Я не знаю как теперь с тобой разговаривать, тут про тебя разное говорят…»

Мы вместе с этим человеком не раз ходили под смертью, вместе голодали, когда был голод в отряде и перебои с питанием, вместе отмечали рождение детей, вместе много всего пережили. Теперь он не знает, как со мной общаться. А почему?

Только потому, что я стал открыто говорить о том, что людям, у которых хоть частичка порядочности осталась, приходило в голову еще на войне, но об этом нельзя было открыто говорить? Или из-за того, что я так открыто не ненавижу бывших врагов?

Это не вписывается в мировоззрение нашего человека, впитавшего фильмы Балабанова «Война» и очень хорошо отображенного в михалковском фильме «12», которого сыглал Гармаш.

Между русскими и чеченцами стена. Ненависти, страха, непонимания, злобы…

Причем почему мы должны так сильно друг друга ненавидеть – нас научили. Политические кукловоды разного уровня.

После очередного теракта мой бывший одноклассник пишет мне в чате: «ну что там «твои друзья» опять людей убивают мирных?»

Отвечаю:

-  У меня нет друзей, который убивают мирных людей.

- Да это все опять чечены.

- Ты уже следствие вместе с журналистами за сутки провел?

- Да это все понимают, что это чечены! Нельзя с ними договариваться, всю Чечню надо выжечь напалмом, мы сколько с ними воевали, царь воевал – бесполезно, они дикие. Их надо только уничтожать.

- В Чечне люди живут между прочим, граждане России.

- Да они уже с детства нас ненавидят!

- Тебя обидел что ли кто? У тебя погиб что ли кто? Ты даже в армии не служил, чего ты злой такой то? У меня больше причин их ненавидеть между прочим.

- Че ты с ними возишься, они и тебя потом…

***

Я все время думал – как за год так изменилась моя жизнь? Я уже не такой как до этой встречи с чеченцами, и обратно таким, как был уже никогда не буду. За что бог дал мне такое – познакомиться с трагической судьбой замечательной семьи чеченцев Гатаевых, с другими чеченцами, эта встреча с Али? Может все не зря? Судьба?

Я знаю, что от меня мало что зависит. Я могу только писать и рассказывать об этом. Почему чеченцы доверяют мне? Может, потому что я им поверил? В отличие от многих остальных, которые пропитаны злобой уже по умолчанию?

А что будет дальше? Увидим. Пока я намерен эту «дыру» в стене ненависти и страха пытаться еще больше расширить и еще не раз сходить «за бруствер и обратно». А потом рассказать обо всем остальным. Вот как сейчас говорю…

Дмитрий Флорин. Июль 2011.

P.S. Недавно в моем ЖЖ опять появился прошлогодний «осведомленный ветеран», угрожавший мне осенью. Под материалом, в котором я описал, как попал в реанимацию с сердечным приступом после стресса, выложенном в ЖЖ, он написал: «Помнишь меня? Сдохни сука»…

P.P.S. 15 августа 2011. В связи с неожиданно появившимися осложнениями, вынужден вновь очень срочно выехать из России...

 

15/8/2011
Дмитрий Флорин

15/8/2011
Дмитрий Флорин

Комментарии

Видео на Youtube