Грозный – Лето 2008

Грозненский светофор

- Когда в 2005 году здесь поставили светофор, все смеялись, - вводит нас в курс водитель. Мы едем мимо Дома печати на вокзал по центру Грозного. - До этого с 1994 года никто и не думал соблюдать правила дорожного движения. Теперь вспоминать приходится, штрафуют строго.

По просьбе водителя я пристегиваюсь. В Чечне стоит жара. Плюс сорок. Привыкаю к ней в течение четырех дней. А пока мне от головной боли не помогает ничего. Температура воздуха плавит мозги.

В этот раз (лето 2008) я уже не испытываю здесь такого тревожного ощущения, какое преследовало меня в течение первой поездки.

Похороны

В поисках местного колорита Таня (моя коллега, с которой путешествую, близкая подруга и отличный фотограф) напросилась на похороны и нас повелиОдин старик в традиционной горской одежде, завидев танин огромный фотоаппарат, говорит:

- Вот и ФСБ к нам пожаловало.

Мама нашей коллеги, у которой мы остановились, переживает, что из-за нас, неожиданных гостей,  а тем более, прессы, могут выйти неприятности.

Мы на похоронах.

- Какая девочка хорошая, - я смотрю на черноглазую малышку, приближающуюся к нам. Примерно прикидываю ее возраст и понимаю, что первые несколько лет своей жизни в одном из районов Грозного она ничего не видела кроме войны.

Санет, моя коллега и в данном случае гид, берет девочку на руки и, продолжая мою реплику, говорит ей:

- Покажи, где ты хорошая?

- Вот здесь, - девочка кладет руку на сердце и, сверкнув блестящими глазами, убегает.

Трудности перевода

Прием нам везде оказывают радушный, как родным. Мне неудобно, что приходится причинять беспокойство, но что поделать. Работа журналиста в кавказской республике, помимо незнания языка, (не понимаем, что о нас говорят), и отсутствия опыта, осложняется нашим полом. Стоит хоть где-то, даже посреди бела дня появиться без сопровождения местных и хоть чем-то обратить на себя внимание, как тут же чувствуешь себя в окружении других незнакомых местных, которые тоже по-своему хотят познакомиться. Одним словом, конечно, страшно и это большое препятствие для работы репортера.

Тем не менее, в этот раз ездим без конвоя, сами, в сопровождении свободолюбивых горцев, для которых мы просто девчонки «из России», и которые рады случаю показать красоту восхитительной природы своей родины. Внутренне я ликую, как журналист, ведь я получаю эксклюзив. Иностранные журналисты, порой голову ломают, не знают как попасть в Чечню, а я спокойно еду в горы, в глубь республики, наблюдаю религиозные и семейные обряды и могу написать. О Чечне? Вряд ли. Скорее о том, как и что делать, чтобы в ограниченных условиях все же действовать в рамках профессии.

Для меня окружающие условия экзотические, непредсказуемые и тем более очаровательные и любопытные. Я в полном восторге, хотя, пребывание в послевоенной республике с весьма противоречивой обстановкой, должно, наверно, вызывать, другие эмоции.

Как и в первый раз, мне вовсе не хочется уезжать отсюда. Как раз наоборот, хочется остаться. Меня здесь влечет все, все... Люди, их история, природа, атмосфера, какое-то непонятное ощущение общности с этим народом, таким разным и ярким. Почти каждого, кого вижу, запоминаю отчетливо, надолго, все встречи по-своему впечатляют.

Враждебности не чувствуется. Многие пытаются нам помочь, сделать что-то полезное, угостить, пригласить. К моему восторгу, в Чечне много кошек.

Конечно, их меньше, чем, например, коров. Таня говорит, что корова в Чечне как священное животное. И правда, даже на каком-то второстепенном проспекте в Грозном, водитель с уважением объезжает корову, улегшуюся прямо на проезжей части.

«Они этого не любят…»

На жигулях Адыма едем в Грозный по крутой горной дороге. Он говорит, что вобще-то эта дорога считалась и считается опасной, потому что места дикие, пустынные и здесь обитают боевики. Справа высокие горы, слева долина и даже низина. Внизу видны какие-то сельскохозяйственные постройки, как говорят в криминальных сводках, "заброшенные кашары". Вокруг и правда странно пусто для начала рабочего дня. Адым говорит, что общественный и прочий транспорт в основном ездит по другой, охраняемой дороге. А тут мы все-таки рискуем. Через полчаса уже едем по равнине. На перекрестке проселочных дорог более оживленно. Какие-то автомобили и БТР, элемент местного колорита. Мы с Таней хватаемся за фотоаппараты, открываем окно, щелкаем БТР и военных на ней. Вдруг чувствуем резкий толчок, я чуть не падаю на Таню. Адым делает резкий полукруг, стремительно обгоняет БТР и еще кого-то, и вырывается на дорогу. Объясняет, что лучше не рисковать. Военные нервничают, когда за ними едет какая-то неизвестная машина, а тем более, когда фотографируют. Говорит, что они могли в нас выстрелить. Странно. Я об этом даже не подумала.

* * *

Смотрю на выпускную фотографию 11 класса грозненской школы 104. В 2004 году в школе было всего семь выпускников. Остальных разметала война.

* * *

- Где вы прятались во время бомбежек? - спрашиваю у Санет. Мы стоим во дворе ее одноэтажного кирпичного дома.

- В своей комнате.

Ее комната - в небольшом полуподвальном помещении, рядом с кухней. Не очень надежное укрытие. Сейчас Санет спит в одной комнате со своей дочкой, Фатимой, а в ее комнате живет старик, слепой дедушка, дальний родственник, "третий слева", по словам самой Санет, которого она взяла к себе из деревни, где он чуть не умер от истощения. В белой рубашке и тюбетейке дедушка выходит к столу. Санет переворачивает ложку в его руке, потому что он взял ее донышком вверх. Старик медленно, но с аппетитом ест, принимает лекарство из рук Санет. Потом она провожает его обратно в комнату, смеется какой-то его реплике.

- Говорит, что жарко.

Портретные лики

Плакаты в Чечне - это отдельная песня. Причем длинная, протяжная, въевшаяся, видимо, уже в мозги обывателей.

Рамзан с розовыми цветами. Плакат метров примерно 5 на 10 на недавно выстроенном здании аэропорта. На въезде в аэропорт два плаката поскромнее - фотокарточка Медведева на фоне неба и Кадырова-старшего на фоне флага Чечни. В кабинетах чиновников, наравне с обоями и кондиционерами, красуются папа и сын Кадыровы и, разумеется, Медведев.

Ну, и никто ж не дурак - Путина тоже не снимают. Фото Кадыровых в разных видах. Рамзан с погибшим начальником милиции какого-то района. Это фото вытащили из небытия и растиражировали только после того, как милицейский начальник был убит на службе.

В холле детского приюта фотопортрет Рамзана в орденах на каждой стене. Тоже самое в актовом зале. "Я верю Рамзану" – эта надпись на плакате пересекает самого Кадырова младшего в районе талии.

В центре Грозного он везде, везде! Путин, пожимающий руку папе Кадырову. Картинка метров 20 по диагонали. Повсюду, изо всех уголков смотрит на прохожих бородатое лицо героя России и народно любимого президента.

В селе

В село Гвардейское едем ранним утром. Пересекаем полноводный, быстрый, но мутный Терек - границу между Ставропольским краем и Чечней. Глина поднялась со дна реки, поскольку этим летом из-за страшной жары ледники в горах потаяли и несутся вниз бурным потоком. Иногда он валит деревья, попавшиеся на пути. Таня сфотографировала несколько таких деревьев.

Места, прославленные Толстым. Мне кажется, что сейчас они ничуть не хуже. По крайней мере, на вид.

Село Гвардейское большое. Все постройки, и государственные и частные, весьма аккуратные, без излишеств. Дороги, правда, в Гвардейском ужасные, об асфальте и мечтать не приходится. В центре села многолюдно. Там больница, школа, аптека, магазины, точнее, в основном, маленькие ларечки. Дворы сельских жителей тоже большие, просторные. У всех помимо дома выстроена крытая веранда с колоннами для гуляний, празднеств и семейных торжеств и не какая-нибудь, а обложенная гладким красивым красным кирпичом. Каждый здесь считает своим долгом поддерживать "уровень", не ударить в грязь лицом перед людьми.

В доме у Каплана, где мы гостим, тоже все очень красиво. Везде ковры, красивые занавески, новая мягкая мебель и стенка. Едем через село и он показывает: это дом родителей жены Руслана (его брата), вот там живет сестра с мужем. На соседней улице еще кто-то из родни.

У ворот дома мальчик с тележкой. Это Лече, сын Каплана. Он застенчивый, смущается незнакомых (нас) и куда-то убегает. Во дворе наглый черно-белый кот. Он прячется от жары на бетонных плитах позади веранды неподалеку от крана с водой.

- Раньше у нас было пятьдесят барашков, - рассказала Малика, жена Каплана, усадив нас за стол, - но много порезали для поминок.

Месяц с небольшим назад умер отец Каплана и Руслана, Аюб. Он был ветераном Великой Отечественной войны и очень уважаемым человеком в селе. По словам Малики, почтить память старика пришли человек восемьсот.

В честь нашего с Таней приезда зарезали барашка, причем, молодого. Мне его жалко.

- Но они для этого созданы, чтобы их есть, - убежденно сказал Каплан.

Здесь в селе, скотоводство это практически единственный способ заработать и прожить. По утрам Каплан выгоняет барашков и овец со двора. Они, кажется, сами знают, куда идти. Вечером все деревенские барашки со своими ягнятами приходят в село со всех сторон.

Каплан как-то различает, какие из ягнят от какого барана рождены. Это удивительно, ведь они так похожи друг на друга, практически одинаковые.

Вздрагиваю, увидев, как двое мужчин тащат барана за загривок. Подумала, что резать. Оказалось, наоборот. Баран этот чужой, не нашел свой дом. На ночь на улице опасно, могут загрызть собаки.

Малика недовольна. Как бы не очень хорошо, если дома ночует чужой скот.

«Сфотографируй»

Продавщица в ларьке с канцтоварами, симпатичная худенькая чеченка плохо понимает по-русски и на русском не разговаривает.

Каплан выступил в роли переводчика. Пришла хозяйка магазинчика и, узнав, что мы гости, подарила нам по большому модному блокноту и дезодоранту. Мы удивились и нам было неудобно, не такие уж мы важные гости, чтоб нам подарки делать. Да и в ответ подарить было нечего.

Где бы мы не появлялись, Каплан с энтузиазмом объяснял всем, что мы "корреспонденты из Ростова и из Москвы". К вечеру о нас узнало все сельское население и когда мы пошли сами прогуляться, нас обсмеяли подростки, кучкой собравшиеся у магазина. Они кричали что-то по-чеченски, и по русски слова "девушка" и "сфотографируй". Потом двое еще за нами бежали чуть ли не до дома.

Малика по утрам уезжает в село Знаменка, там на рынке у нее торговая точка. Она продает обувь. Говорит, что даже в плохой день зарабатывает тысячу рублей. Но, много приходится тратить на старшего сына, студента. Он закончил в Ростове школу милиции и скоро приедет домой, будет работать милиционером.

- Кажется, сейчас в Чечне это самая опасная работа, - говорю я Каплану, - то и дело в новостях передают, что боевики на правоохранительные органы нападают.

Каплан молчит. Да и что тут ответишь? Они хотят, чтобы сын жил ними, да и он сам наверное, хочет. Хотят, чтоб женился. А для этого надо работать. А в селе безработица. Милиция, больница, администрация, школа, детский приют, - больше в Гвардейском, кажется и никуда не устроишься.

Тем не менее, Каплан уверяет, что все, кто в войну уехал из села, в последние годы вернулись.

Аккредитация

Общение с чиновниками вообще, и с чиновниками, в частности, в Чечне, это отдельный пункт. Отдельный от всего, в первую очередь от здравого смысла. Вот что, например, мне было отвечать главе администрации села ***, когда он на полном серьезе стал требовать у меня аккредитацию? Мы в гостях, путешествуем частным образом, зоны вооруженного конфликта, слава богу, вокруг не наблюдается. Какого, спрашивается, дьявола, мы должны аккредитовываться, зачем и у кого? Пришлось приводить Зию (его так зовут), в чувство. Боюсь, мне это не слишком удалось. Следующим пунктом он стал чуть ли не в ультимативной форме заявлять, что не намерен говорить о политике. Потом, когда беседовали, все время держался напряженно, как бы чего-то страшного от меня ожидая. 

23/7/2011
Дмитрий Флорин

Комментарии

Видео на Youtube